Сергей Костин рассказывает о путешествии в Афганистан, которое легло в основу третьей книги из серии «Секретный агент» — «Пако Аррайя. Афганская бессонница».

Из современности в Средневековье

Я был в сорока с лишним странах, в некоторых из них — в США, Франции, Германии, Англии — не один десяток раз. Но нигде восемь проведенных дней не оставили столько ярких воспоминаний, как в Афганистане. И потому, что там шла война (это был январь 2000 года), и потому, что это было путешествие во времени — из современности в Средневековье.

Мы снимали документальный фильм, который вышел потом на НТВ под названием «Афганский капкан». Я был автором и режиссером. За камерой стоял и с ней бегал Ефим Любинский, который позже станет успешным продюсером игровых сериалов и фильмов («Глухарь», «Карпов», «Пятницкий» и многих других). А помогал нам со съемками Артем Шейнин. Он бывший десантник, воевавший в Афганистане в начале восьмидесятых, и его портрет в книге достаточно точный.

Справа Артем Шейнин и за ним хирург Малек

В ней вообще, кроме шпионской интриги, полностью вымышленной, почти все правда. Благодаря любезно предоставленным Фимой Любинским фотографиям теперь у читателя есть возможность лучше познакомиться с городом Талукан и некоторыми его обитателями.

Талукан Пако

«— По правилам, в вертолет можно загружать столько людей, сколько остается сидячих мест.

Лицо Ильи, обычно лишенное определенного выражения, оживилось.

— На скамьях пятнадцать человек, а на полу — еще семнадцать, — вскоре сообщил он.

И при каждом были какие-то вещи. Только наша аппаратура, аккуратно сложенная в самом хвосте, весила почти шестьдесят килограммов — мы платили за перевес, когда летели из Москвы в Душанбе.

Дверь кабины открылась, и в салоне появился один из двух пилотов. Он проделал ту же операцию, что и Илья, отметив кивком и пришептыванием каждую голову и прикинув количество багажа. Его более чем двукратный перевес не смутил. Дверь закрылась, и тут же вертолет охватила дрожь».

Переводчик Хабиб

«Он мне не понравился сразу. У Хабиба было круглое, одутловатое, несмотря на несомненную молодость, лицо и постоянно бегающие масленые глазки. <...> Хабиб уже пару раз работал с иностранными корреспондентами и прекрасно понимал, в каких вопросах мы полностью оказывались в его власти. Он сразу заговорил про оплату.

— Мне платят сто долларов в день, — заявил он.

— Сколько-сколько? — не поверил я.

— Сто! Сто долларов в день. Снимаете вы или нет.

Коллеги заметили мое замешательство. А слово “доллар” интернационально.

Разговор Артема Шейнина с Хабибом в нашей второй, теплой, комнате

— Сколько он хочет, сто долларов? — спросил Илья.

— В день.

— Он что, утром с печки упал? Весь этот город не стоит ста долларов, со всеми своими товарами и магазинами, — справедливо заметил Димыч.

— Никому другому не разрешат с вами работать.

Вы хотите снимать Масуда? На территорию его штаба не пустят никого чужого.

— Я знаю, что Масуд прекрасно говорит по-французски, так что я справлюсь вообще без переводчика.

— Вы не можете быть здесь вообще без переводчика.

По тону, каким это было сказано, я наконец понял, на чем основывалась наглость Хабиба. Его к нам приставили, и мы заплатим за его услуги ту цену, какую он назовет».

(Мы потом подумали, что, возможно, эти деньги шли не только переводчику. В гостевом доме мы за еду и постой не платили. Так что, на самом деле, я в книге зря на него наговаривал).

Гостевой дом

«И перед нашим гостевым домом было пусто — а обычно здесь дежурит трое таких же бойцов Дикой дивизии, впрочем дружелюбных и улыбчивых.

В эти минуты город можно было бы взять голыми руками. Я уже почти пересек двор, когда из караульного помещения выскочил один из басмачей с миской в руке. Узнав меня, он приветственно махнул рукой и скрылся. Все это время он не переставал жевать».

Съемочная группа и хозяева гостевого дома. Слева направо: старший брат Хан-аги (в книге не фигурирует), Хан-ага (работник, сирота, племянник Хусаина), Сергей Костин, Хусаин (комендант гостевого дома), Артем Шейнин, Ефим Любинский

Хан-ага

«Хан-ага сел. У него было еще детское, даже без пушка, но темное и какое-то немытое грубое лицо, руки почти взрослые, в цыпках, с выпуклыми матовыми ногтями. Я показал ему на вторую пиалу. Мальчик категорически покачал головой. Я пододвинул к нему поднос:

— Возьми хотя бы сладкого.

Хан-ага снова замотал головой. Чем больше я настаивал, тем яростнее он отказывался. Совершенно очевидно, служебными инструкциями этой гостиницы категорически запрещалось брать что-либо из еды, предназначенной гостям.

— Возьми, я сказал! — потеряв терпение, рявкнул я.

Хан-ага робко сел и деликатно взял одну миндалину в сахарной глазури». 

Дымоход

«А тут как раз местный комендант Хусаин приставил к стене лестницу и полез на крышу с огромным ершом в руке. Ребята сообразили, что он будет чистить трубу, и с камерой полезли за ним. Хусаин не возражал и, повинуясь их жестам, делал все, как просили. Крыша была плоская, и там вообще было весело: вот проехала украшенная цветами пролетка с толстой матроной в сплошном балахоне с кучей детей, а за ней грузовик с прижавшимися друг к другу овцами. Но потом во дворе появился охранник гостевого дома и стал жутко на них орать, так что ребята тут же слезли с крыши.

Димыч как раз дошел до этого места в своем рассказе, когда к нам в комнату вошел Хабиб. Я даже испугался: он был белого цвета.

— Они что, лазили на крышу? — с места в карьер спросил он.

— Да. А что такого?

— Прямо залезли на крышу и разгуливали там с камерой?

— Ну да, снимали. Только потом кто-то из охранников их согнал.

— А вы знаете, что их кто угодно мог убить? — Хабиб даже не присел до сих пор к ужину, продолжал стоять. — И правильно бы сделал!

— Это почему же? — сердито спросил я. Хабиб все больше действовал мне на нервы.

— Потому что сверху они могли заглянуть во дворы.

Мы с Фимой в нашей первой, холодной комнате

А там могли быть женщины без паранджи! И тогда кто угодно — муж, отец, брат — мог взять автомат и перестрелять их там на крыше. И ему никто бы ничего не сделал!» (История подлинная.)

Казарма

«Через пару домов посреди улицы стояла зенитная пушка, тягачом служил потрепанный грузовик “ГАЗ”. Вокруг стояло еще с десяток вооруженных людей. Первым сообразил Димыч.

— Это казарма. Здесь расквартирована какая-то воинская часть».

Дикая дивизия. В центре Пайса

«— Слушай, спроси его, что это значит? — обратился ко мне Димыч. — Один парень — тот, что все время хотел, чтобы мы сняли его с автоматом на груди, — дважды подходил ко мне и делал вот так.

Димыч поскреб указательным пальцем правой руки ладонь левой, сказал “Пайса!” “Пайса!” и потом показал пальцем на небо.

— Что-что? — заинтересовался Хабиб. — Что он рассказывает?

Я объяснил ему ситуацию.

— И кто это говорил?

— Не важно, один из моджахедов. Так что это значит?

— «Пайса» — это деньги. Вы показываете это так, — Хабиб потер большим пальцем об указательный и средний, — а мы так.

Я начал переводить Димычу.

— Все ясно, я так и думал. По-нашему, “кошелек или жизнь”».

Пайса, конечно, в действительности никого не похищал, но эта история подлинная. И он же на следующей фотографии — он хотел быть везде.

«Мы отсняли намаз, потом несколько коротких интервью. Перевозбудившиеся бойцы Дикой дивизии непременно хотели произвести для фильма выстрел из стоявшей перед казармами зенитки. Не зная, куда полетит снаряд из их шаловливых ручонок, да и вообще не зная, как посмотрят на это люди из штаба Масуда, я их отговорил».

Гада

«Ему было лет сорок пять, от силы пятьдесят, но во рту у него практически не осталось зубов — пара каких-то желтых корешков.

От него исходило ощущение гордой непокорности, которую не сможет остановить даже смерть». 

(История с командиром Гадой и его сыном полностью вымышленная.)

Передовая

«Оказалось, пост этот занимали бойцы той же Дикой дивизии, которую мы снимали позавчера в Талукане. Я услышал в группе моджахедов детское хихиканье и теперь уже знакомое “Лёт Фан”. Да и командир разговаривал со мной как со старым знакомым, хотя я его не помнил. Он позавчера явно не был в числе кинозвезд.

Отделение окопалось на глинистом пригорке метрах в пятидесяти от дороги. Главной огневой силой была закопанная по самую башню легкая танкетка. Возможно, она была уже не на ходу, но пушка еще стреляла. Я расставил людей по разным концам окопов. По сигналу командира, который якобы отрабатывал действия отделения в случае атаки противника, они должны были прибежать на позиции и приготовиться открыть огонь. Все были счастливы — наконец каждый из них мог почувствовать себя актером».

Штаб Ахмад-шаха Масуда и интервью с ним

«Фарук весь лучился весельем. Не по особому поводу — это была его естественная реакция на жизнь. Такой психологический тип называется гипертимик — им все в радость. 

— Ну как, отошли после полета?

Фарук намекал на то, как мы вчера чуть не грохнулись вместе.

— А что, у нас есть варианты на обратный путь? Сюда летает еще какая-нибудь компания, кроме этой “Иншалла Эйрлайнз”?

Слева направо: Сергей Костин, Ефим Любинский, Фарук (контрразведчик из Душанбе, он улетел из Талукана без нас, но не погиб), Наджаф (телохранитель Масуда) и Асим (пресс-секретарь Масуда, который погибнет вместе с ним)

Шутка пришлась кстати. Все трое афганцев закатились в хохоте. Фарук, как это принято на Востоке среди друзей, выставил мне руку, и я хлопнул его по ладони».

«— Это он, — сказал я Наджафу.

И дальше все вышло из-под моего контроля — если считать, что когда-то это было иначе. В мгновение ока Пайса оказался на земле, еще через секунду запястья у него были одним узлом, но надежно схвачены за спиной, а в следующий момент он уже снова был поставлен на ноги. Все это Наджаф проделал молниеносно и без чьей-либо помощи. Пайса снова посмотрел на меня — и с такой ненавистью, что я почувствовал, как, окрыленное надеждой, у меня в груди застучало сердце».

«Асим был улыбчивым, легким, без той тупой и заносчивой многозначительности, которая на Востоке так раздражает в мужчинах, особенно наделенных какими-либо полномочиями. Он был похож на поэта или актера — движения его были точными и изящными».

Сергей Костин с Масудом и его правой рукой доктором Абдуллой

«Масуд был невысокого роста, худым, с правильным удлиненным лицом и тонкими пальцами художника. На нем был надетый на рубашку светло-зеленый свитер, на голове — пакуль. Он поздоровался с каждым за руку и спросил, куда ему надо сесть.

Я повел его к креслу.

— Я знаю, что вы говорите по-французски, — на этом же языке сказал я. — На каком языке вы предпочли бы давать интервью? Можно и по-английски.

— Я предпочитаю персидский, — на очень приличном французском ответил Масуд. — Переводить будет Фарук.

Это было правильным решением. Фактическому главе государства не пристало говорить на ломаном языке или с акцентом».

«Доктор Абдулла после американского вторжения в Афганистан станет министром иностранных дел, а затем, в течение шести лет, и премьер-министром Исламской Республики Афганистан. Он трижды будет участвовать в президентских выборах, однако по разным причинам уступит своим соперникам. Так что я не могу считать, что знаком с президентом Афганистана, но бережно храню в своей ячейке банковского сейфа его “охранную грамоту”».

Торговля

«Центр Талукана был сплошными торговыми рядами. Товары были выставлены и в магазинчиках, и на лотках вдоль проезжей части.

Мы шли мимо медных чеканных чайников и подносов, мимо темных, напитанных влагой ковров, мимо седел и уздечек слева, поддельных наборов немецких ножей справа (“Золинген” было написано не Solingen, а Zolingen).

Сергей Костин с переводчиком Хабибом и Артемом Шейниным

Хватая нас за рукав, седобородый дедушка уговаривал прицениться к кускам водосточных труб разного диаметра, разложенных вокруг жемчужины его коллекции — новехонького зеленого унитаза в остове из неструганых досок. Ускользнув от него, мы оказались во власти двух братьев, на чьей тележке возвышались разноцветные груды заколок для волос, пластмассовых серег и, вероятно, тоже пластмассовых, но позолоченных браслетов. Димыч был прав: весь этот город со своими товарами стоил не больше ста долларов!»