«История как роман, роман как история»

— Вы впервые обращаетесь к теме Великой Отечественной войны?

— Это не первая моя книга о войне. Есть ещё книга «Братья и сестры. Образы и символы Великой Отечественной». И есть много опубликованных текстов о войне. Эти тексты в День Победы выставлялись на стендах перед Большим театром.

— Что заставило вас снова обратиться к ней?

— Я думаю, что та война создала всех нас, какими мы ещё недавно были. Даже если мы родились после неё. Эти истории, эти мифы, эти подвиги, эти тайны. Эта гордость и этот ужас. Это было то, что лежало в основании жизни — плита, фундамент.

Теперь плита треснула, и кажется, что фундамент разрушился. Но возможно, он просто засыпан толстым слоем мусора. И нам придётся расчищать этот мусор.

В жизни моей семьи, как и в жизни всех семей, была война. В моей семье был мальчик, в четыре утра занимавший очередь за хлебом и однажды потерявший хлебные карточки, была учительница, вывозившая детей из Москвы в эвакуацию, была женщина-врач, выводившая госпиталь с ранеными из окружения, был мальчик, которого расстреляли вместе с мамой, когда они вышли из гетто за водой, была женщина в Минске, содержавшая конспиративную квартиру для подпольщиков.

Была девушка, которая дежурила в минском райкоме комсомола в день, когда немцы входили в город. Она вместе со всеми бежала на восток в летних босоножках и дошла до Уфы. Умерла от воспаления легких. Молодой человек, который заботился о ней в последние дни, вероятно, потому что любил, писал потом письма ее сестре с яростным призывом уничтожить фашистскую гадину.

Был генерал инженерно-авиационной службы, получивший от Сталина телеграмму: «Примите мою благодарность за вашу заботу о воздушных силах Красной армии». В мае 1945 года он был в Берлине. 

Это всё мои родственники, близкие и дальние. Но и дальние для меня — близкие.

В книге ничего о них нет, но когда я писал эту книгу, я чувствовал их присутствие и их взгляды, они были рядом.

—  В книге приведено множество исторических документов: телеграммы, боевые донесения, сводки, — а проза снабжена примечаниями. Можно ли назвать «Четыре года до рассвета» документальным романом?

— Да, это документальный роман. «История как роман, роман как история» (Норман Мейлер).

«Книга выросла из одной сцены»

— Почему вы решили посвятить книгу именно первому дню войны?

— Первый день войны — день шока, когда все ломается. Вся жизнь ломается. И в хаосе обвала люди — каждый со всем тем, что составляло его ежедневную жизнь.

Жители столицы 22 июня 1941 года во время объявления по радио правительственного сообщения о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз. Фото: РИА Новости

В сознании людей еще мир, а уже идет война. Этот день — граница двух времен, двух эпох.

Мир нормы обрушивается в бездну безумия, которое сознание отказывается принимать.

Книга выросла из одной сцены, которую я как будто видел перед глазами — как в день, когда чуть ли не вся страна валом валит на восток, один идёт на запад. Я этого лейтенанта видел отчётливо, он сопровождал меня долгие годы. Но я никак не мог решиться всё это написать. 

События первого дня развивались, и у книги появилось продолжение, в котором рассказана жизнь героев до конца первого года войны. Продолжение еще не опубликовано, но уже написано.

— Герои романа, от военных до обывателей, рассуждают о том, что война скоро закончится и продлится не более месяца. Как вам кажется, почему люди в первые дни верили в скорый исход?

— Когда начинается война, начинается что-то невыносимое, но это приходится выносить. И тогда человек, чтобы не сойти с ума, ставит происходящему временной предел. 

Человек сам себе в этот момент становится врачом, который говорит: «Да, больно. Но такая боль не может продолжаться долго. Потерпи немножко. Это скоро пройдёт». И так происходит не только с этой, но с каждой войной.

Человеческое сознание отказывается понимать, что бывает война.

«Источник этой книги не вне меня, а внутри»

— О войне написано множество романов. Есть ли книги, которыми вы вдохновлялись?

— Я читал много книг о войне, но я не вдохновлялся ими.

Трудящиеся Ленинграда слушают сообщение о нападении фашистской Германии на Советский Союз. Фото: РИА Новости

Источник этой книги не вне меня, а внутри — моя память о близких, моё представление о том времени.

— Книгу «Словах в снегу» вы завершили главой о писателе Георгии Владимове: «Владимов называл то, что он пишет – “старомодным русским реализмом”. Не будем проводить длинные линии во времени и строить многозначительные гипотезы, а просто скажем, что он был, наверное, последним русским писателем классической школы». Можно ли считать ваш роман так же «старомодным русским реализмом» и продолжением классической школы?

— Я сам себя в такой высокий ряд поставить не могу. Но если кто-то ставит меня в этот ряд, то это очень много для меня значит.