Все говорят: «В советское время было по-другому»

— Как возникла идея романа? 

— Я мало что помню, потому что роман вышел в 2010 году, а писал я его еще раньше. Если не ошибаюсь, в середине нулевых.

Моя первая книга вышла в конце 2004 года (роман «Татарский удар», переиздание вышло в «Альпине.Проза» в 2025 году под названием «Мировая». — Примеч. ред.), потом я писал повесть «Эра Водолея» (Вошла в сборник «Все как у людей». — Примеч. ред.), которая была опубликована в журнале «Знамя» летом 2006-го. Идея романа «СССР™», стало быть, появилась в 2005-м.

Я подумал: что было бы, если бы самые странные, хрустальные мечты, не имеющие обыкновения сбываться, можно было бы реализовать? Если бы нашелся главный фактор для их осуществления, деньги — сколько надо денег, столько и бери? Достаточно ли этого, чтобы мечта сбылась? Или важнее все-таки психология и социальные привычки: подлец ли человек, герой ли и готов ли он проявиться так, а не наоборот? Я записал это на подумать, но базой для сюжета, конечно, не считал. Одна мысль редко выливается в текст, он высекается или вырастает из сплетения либо сшибки нескольких идей. Так срослось и тут.

Я — человек, успевший вырасти в Советском Союзе. И просто обречен, как многие люди постарше, бухтеть, когда мне что-то не нравится: «В советское время было по-другому». Но было бы все по-другому, если бы осталось советское время? Если бы мы от него не отказались? Так я однажды подумал, поймал себя на этой мысли и пошел думать дальше. В те, нулевые, годы часто говорили, что мы подъедаем советское прошлое, что за последние 10–15 лет не придумано ничего своего, что все, чем тогдашняя Россия пользуется, в чем ездит, на чем летает, ею не изобретено и не внедрено: все советское или импортное. 

Насколько правдивы слова о том, что мы могли бы делать всё сами? Представим, что правдивы. Сделаем еще шаг и представим, что уже почти сделали. Что где-то есть институты, закрома родины какие-то, запасной путь, на котором стоит современный мирный бронепоезд, набитый обыкновенными советскими чудесами. И более того, до сих пор существуют кучи институтов, а главное, в них трудятся гениальные инженеры и изобретатели, горящие идеей люди, — они продолжали работать и складывать разные чудеса в эти закрома. На будущее, так сказать, когда про них все-таки вспомнят. То есть — представим мы, уже финализируя фантазии, — дело вправду только в деньгах, которые надо дать этим людям. Они, во-первых, заслужили, во-вторых, после этого начнут работать еще лучше и качественнее и, в-третьих, во благо очень многим. Которым это нужно.

Два компонента вдруг сложились и стали друг в друга прорастать. Я понял, что это готовый сюжет, и взялся за роман. 

Мне было интересно разобраться, насколько возможна утопия на нашей земле. Особенно, если земля будет непривычная — не европейская часть страны, а именно неосвоенная Сибирь, географический центр. Настоящее сердце России, которое находится в середине страны — где-то на стыке Западной и Центральной Сибири. Подлинный центр немного восточнее, но я в романе сделал иначе.

По сюжету это политический каприз: «В Москве, Питере — любой сможет. А ты построй город посреди тундры, тайги и болот. С другой стороны, европейская часть у нас и так более-менее развивается и люди не чувствуют себя заброшенными. В Сибири, особенно в такой, на Дальнем Востоке, все складывается иначе. Давайте-ка сделаем что-нибудь». Так я начал накидывать, придумывать, что бы мог сделать политик с одной стороны ответственный, с другой — вредный, с третьей — авантюрный. Какие условия он мог бы ставить? И кто бы мог это все воплощать? И понеслось.

В 2008 году книга была написана. 

— Роман полифонический, героев там много, но герой глав от первого лица один — это Галиакбар Камалов, Алик. Означает ли это, что именно Алик главный герой, и почему именно он? 

— Этот фокус я опробовал в первом романе. У меня многие книжки так написаны — в них много фокальных персонажей, с которыми мы входим в историю с разных сторон и уровней, но есть один, с которым мне проще всего общаться и говорить от его лица. У нас совпадают какие-то национальные и социальные особенности. В первой книге они совпадали до степени смешения, на первых страницах «Мировой» герой более-менее я — это позднее начались вещи, которые со мной не совпадают, поступки, которые я бы никогда не совершил, от которых мне противно.

В романе «СССР™» развилка случилась еще раньше, но по тактико-техническим характеристикам герой — это все равно немножко я, выкрученный по некоторым параметрам до упора. Алик младше меня тогдашнего, он категорически со мной не совпадает в том, что готов вписываться в любой кипеж, кроме голодовки. Он политически активен, ему не западло служить, заниматься политтехнологиями, этически небезупречными схемами отжима бизнесов, ему это интересно, особенно поначалу. У него есть довольно жесткие принципы, но они во многом построены на каких-то ошибочных, недодуманных, недочитанных вещах. Он решительный и рано всему научившийся молодой человек, но научившийся не очень хорошо. Мне было интересно, поскольку я таких людей вокруг себя видел.

Я из поколения, родившегося в конце 60-х — начале 70-х, оно немного потерянное. Часть сгинула в бандитских и предпринимательских войнах 90-х годов, а другая часть вела себя менее активно, с самого начала исходила из того, что надо держаться подальше от начальства, что высовываться — некрасиво. А вот ребята помладше меня буквально года на три жили иначе. Им все было интересно, они охотно шли на телевидение работать, в пресс-службы, в чиновники, калымили на избирательных кампаниях.

Я сделал Алика юристом — человеком, который четко знает правила, но выбирает сам, каким следовать, а каким нет. Сделал его циничным. А еще сделал каратистом, потому что это была моя детская хрустальная мечта — заниматься боевыми искусствами. Но как только я принимался за это дело, немедленно себе что-нибудь ломал и выбывал из мечты на полгода или год. Потом возвращался и ломал что-нибудь еще, пока не понял, что пора завязывать, иначе в очередной раз сломаюсь так, что не починюсь. У Алика было по-другому. 

Этот персонаж с любой точки зрения был для меня любопытным. Мне интересно было в него залезать, смотреть изнутри него, пользоваться его мозгами и мускулами, решительно реагировать на все и меньше рефлексировать. В рефлексию он нечасто впадает, это для него не очень комфортное состояние.

Шамиль Идиатуллин

Так появился персонаж, от лица которого ведется значительная часть повествования. Но при этом мне было интересно показать, что со стороны он выглядит иначе. Есть люди, которые его любят, — они смотрят на него так. Те, кто к нему относится спокойно или с некоторой неприязнью, — по-другому.

Кроме того, в романе есть еще один важный герой, гораздо более цельный, упорный, вдумчивый, выстрадавший свое право на многое — на месть, славу и любовь — и оказавшийся во многом лучше Алика.

Придумать, что появится в будущем

— В романе производство описано детально: читатель может себя представить и на месте шахтера, который выходит из забоя, и на месте инженера, который испытывает новый автомобиль. Что оказалось сложнее всего во время подготовки и изучения материала, какие открытия для себя вы сделали?

— Автомобилистов-то я немножко знал, а вот прочая производственная часть — по большей части фантазии, додумывание или реконструкция. Я довольно много читал и рассказов, и форумов, и описаний техники безопасности — все, что было тогда доступно. Интернет был совсем другой в те годы, не было социальных сетей как таковых — материал было сложнее искать. Я изучал все, что было доступно, а остальное придумывал.

Шахтеры Донбасса перед спуском в шахту, 1950 г.

Я ни разу не спускался в шахту. Ни разу не был на предприятии, которое занимается производством кварца. Работал на КамАЗе, но там не придумывали и не делали легковые автомобили – «Ока» не в счет. У меня есть только теоретические знания газетчика, а также ресечера, сидящего в кресле перед монитором. 

Когда я писал роман, электромобили были полуфантастической условостью. Так-то они существовали с давних времен: я с некоторым изумлением обнаружил, что электродвигатель был запатентован заметно раньше, чем двигатель внутреннего сгорания. Повернись все иначе, мы бы уже к началу ХХ века ездили на автомобилях с электродвигателем. Но не повернулось. Предыдущие попытки заменить бензиновый мотор на электрический были забыты, а про подготовку следующей я ничего не знал, потому выдумывал без опоры на реальность.

Не было тогда ни электроскутеров, ни фитнес-браслетов и умных часов, ни общедоступной системы безналичных расчетов. По крайней мере, в России. Их тоже пришлось придумывать. В общем, я придумал гораздо больше, чем собирался. Мне это нужно было для цельности происходящего. 

Как ни странно, ничто не стареет быстрее, чем новые технологии. То, что кажется новым сегодня, через пять лет выглядит беспомощным. Если почитать научно-популярные журналы десятилетней давности, то написанное там звучит довольно смешно. Но когда я готовил к переизданию «СССР™», то обнаружил, что описанное в нем не слишком устарело. Некоторых изобретений до сих пор нет, а хотелось бы.

«Хорошо, что герои не дошли до мемов»

— У Алика афористичная речь — в ней много отсылок к литературе и кино, много самоиронии и юмора. Другой персонаж постоянно цитирует песни Высоцкого. Как вы работали над речевым портретом героев, как выбирали песни или цитаты, которые они упоминают?

— Я сразу понимал про этих двух героев, что они будут такими. Хотел остальных тоже наделить хлесткими фразами, но я знал, что это будет сплошной концерт артистов эстрады, стендап на стероидах, когда каждый что-то из себя строит, придумывает афористичные веселые шутки и непрерывно ими фонтанирует. Это было бы неправдоподобно и утомляло бы читателя. 

Вы заметили, что цитаты Высоцкого звучат в речи одного героя. И это характеризует его. Соответственно, Высоцкий — маркер, что человек взрослее протагониста, у которого в активном обороте менее цельный корпус хохм и каламбуров.

Владимир Высоцкий в Диснейленде, 1976 г.

То время было переходным периодом от культуры анекдотов и цитат к культуре мемов, которые мало к чему привязаны. Они создаются в моменте и во многом сводятся не к словесной, а к графической составляющей. Мои герои, к счастью, до этого не дошли, а то пришлось бы книжку с картинками делать. 

Плюс Алик все время немного понтуется, он большой любитель повыпендриваться, даже неосознанно. Такие люди иногда надоедают. Несколько раз в ответ на то другие герои тягостно вздыхают и говорят: «Алик, ну задолбал, хватит уже». А он еще и по этому поводу шутит искрометно. Я сам иногда бывал таким, сейчас уже подустал. Но эта черта скорее с меня списана, чем с кого-нибудь еще. И Алик держит марку, пока не впадает в депрессию. Тогда он про себя продолжает хохмить, но это уже черный юмор. 

Остальным героям тоже нужно было раздать какие-то речевые характеристики. Поэтому одни ребята молчаливые, другие — говорят редко, но метко. Шеф Рычев представляет старшее поколение, поэтому цитирует Петра Лещенко, как интеллигент старой закваски, — и эту цитату, понятно, не выхватывает ни один из собеседников.

Петр Лещенко

В романе культурные референсы, упоминания, пасхалки позволяют дать герою яркую портретную характеристику, а если нет, то развлекают читателя, дают ему что-то новое узнать. Я был сравнительно молодым писателем, вот и горел еще просветительским жаром. 

— В «СССР™» некоторые главы заканчиваются клиффхэнгером, а об окончании той или иной истории мы узнаем позднее от других персонажей. Это намеренный прием, почему вы обратились к нему?

—Это намеренный прием. Он, с одной стороны цепляет, с другой — похож на жизнь. Бывает, ты думаешь, что завтра все решится, ложишься спать с этой мыслью. Но приходит завтра, послезавтра — а все остается по-прежнему. Через две недели или год ты узнаешь, что это самое страстно ожидавшееся давно случилось, а тебе уже все равно. Такое встречается очень часто, но заметить это нам мешает линейность мышления. 

«СССР™», в отличие от других моих текстов, фабульно далек от триллера. Там есть условные шпион, политическая интрига, конфликт, который может вылиться в жестокое противостояние, может даже вооруженное. Но все это неявно выражено. Поэтому мне, как человеку, который к триллеру тяготел, хотелось все это заострить. И на помощь пришел прием, о котором вы говорите.

Кроме того, конфликты бытовые и семейные все равно заслуживают не меньшего, а большего внимания, чем политические. То, что у нас творится на кухне и в постели, часто важнее, чем то, что по телику показывают. Я пишу про людей, а не про какую-то политическую ситуацию, в которую они вовлечены. Поэтому мне хотелось заострить сюжет где только возможно. 

Только сейчас сообразил, у кого я мог подсмотреть этот прием — наверное, у любимого своего Виктора Конецкого. Кажется, у него в одном из романов очередная глава кончается тем, как юная героиня, преодолевшая множество невзгод, идет совершенно счастливая — потому что искупалась, потому что кругом весна и свежесть и потому что сама она молода и сильна. Больше героиня в тексте не появляется, и только через пару глав автор вскользь упоминает, что в тот день она страшно простыла и вскоре умерла.

Виктор Конецкий

На меня это произвело огромное впечатление. Прием я запомнил и, скорее всего, неосознанно воспроизвел. 

«Третьестепенные персонажи книг появляются в новых историях»

— Есть ли у героев романа прототипы в реальной жизни?

— Естественно, каждый из кого-то собран, обычно это 2–3–4 человека — от главного героя и до самого вспомогательного. Потому что придумать психологию, как известно, невозможно. Соответственно, у всех есть прототипы, и не один.

— Может, о ком-то из героев «СССР™» вы бы хотели написать еще один роман? 

— Ответ я сформулировал в свое время по отношению к «Городу Брежневу», но это, наверное, справедливо для всех моих текстов. Я прилагаю максимум усилий для того, чтобы довести всех героев, не только главных, до конца книги живыми. Не всегда мне это удается. Некоторые оказываются потрясающе настойчивыми, так что спасти их не выходит. Я сильно горюю по этому поводу. 

Но книгу я заканчиваю на пределе усилий, направленных на спасение героев — пусть почти чудом. Повторить чудо в сиквеле мне вряд ли удастся. Так что лучше я возьмусь за другую историю с новыми героями. Поэтому у меня в библиографии всего одно продолжение: после романа «Убыр» я написал «Убырлы».

Кадр из будущего сериала «Город Брежнев» 

Но иногда я балуюсь тем, что самые третьестепенные персонажи некоторых моих книг появляются в новых историях. И никто пока, кажется, не заметил, что герой «Города Брежнева» появляется в «Мировой» — точнее, наоборот, учитывая время действия романов. Похожая штука происходит в «Бывшей Ленина»: один из героев мелькает в «До февраля». Это максимум, который я могу себе позволить. Но там сама география шептала: в первой паре романов сюжет разворачиваются в Татарстане, во второй — между Уралом и Сибирью, в придуманном мною областном центре Сарасовске. 

Действие «СССР™» происходит в специфическом пространстве, даже неповторимом. Было бы вопиющим авторским произволом вводить в другую книгу человека из Ваховска.

— Роман впервые вышел в 2010 году. Сейчас он вернулся к читателю. Хотелось ли вам в нем что-то изменить, как он воспринимается вами сейчас — 16 лет спустя?

— На удивление пристойно, как и другие ранние книги. Спасибо «Альпине.Прозе», у меня идет обширная программа переизданий. «Мировая» переиздана через 20 лет после выхода, «СССР™» — через 15 лет. Это большой срок, за который можно забыть что угодно. И я, честно говоря, опасался, что напоминание окажется не очень комфортным, поскольку при перечитывании старых текстов я обнаружу неприятные подробности. За внятность и логичность изложения я опасался не особо, все-таки к моменту литературного дебюта я был журналистом с 20-летним стажем. Но есть такая детская болезнь начинающих литераторов — писать красиво. Вот ее признаки встретить в ранних романах я опасался.

Выяснилось, что красивости, сложности, длинные предложения, конечно, есть. Но, положа руку на сердце, от сегодняшней моя тогдашняя манера написания отличается не сильно. Каким дураком я был, таким и остался, в общем (смеется).

Поэтому я совершенно ничего не правил. Мы взяли вариант, над которым работали вместе с редактором «Азбуки» Сашей Гузманом — он еще и великий переводчик, и замечательный стилист, он перевел, например, «Осиную фабрику» Иэна Бэнкса. Правку Саши я принял тогда и не стал откатывать сейчас. Может, поэтому текст за 15 лет почти не устарел.

Кадр из оперы «Осиная фабрика»

Роман читается вполне нормально. Там не нашлось моментов, за которые мне было бы стыдно. И необходимости что-то исправлять — тоже. 

Книга вышла в свое время, мне казалось, что она продукт того времени, которое прошло — чего ж о ней вспоминать. А меня пусть не часто, но довольно регулярно спрашивали: когда будет переиздание? Я плечами пожимал: судя по отсутствию интереса, наверное, никогда. 

И вот интерес возник. Книга переиздана. Ее опять читают. Оказывается, это очень приятно.