«Единая семья человечества»

— Рассказы и повести в книге охватывают пять веков — от XVIII до XXII столетия. Почему подзаголовком стала «история одной семьи»? Что связывает этих героев — кровные узы или нечто большее?

— Подзаголовок «История одной семьи» появился позже, чем заглавие сборника, — он возник тогда, когда книга уже была на этапе редактуры в издательстве. Мне кажется, что он отражает ту объединяющую идею, которая все эти истории (разделенные как временем, так и разрозненными на первый взгляд сюжетами) связывает в единое целое.

Наверное, для меня подзаголовок стал той самой оптимальной точкой восприятия — «точкой зрения», при взгляде из которой все части, фрагменты, элементы вдруг сложились в единое завершенное полотно (или мозаику, можно сказать и так). В один прекрасный момент я понял, что каждая из этих историй, в сущности, говорит о единой семье человечества.

Есть такой физический феномен: в классической оптической голограмме (например, на фотопластинке) информация об объекте распределена по всей поверхности. И поэтому любой фрагмент голограммы способен восстановить полное изображение объекта. Ровно то же самое, кажется мне, происходит и в «Людях мая»: с каждой из маленьких частных историй мы восходим к чему-то общему — и даже, я бы сказал, всеобщему. Вот эта самая принадлежность к единой семье человечества и связывает (в числе других ниточек) героев книги.

— Тексты для сборника создавались в разное время. Сколько лет заняла работа над циклом и как эти отдельные кусочки сложились в единую мозаику? 

— В книгу «Люди мая» вошли тексты, написанные в последние пять лет. Говоря о том, как они собрались в единую книгу, надо, наверное, начать немного издалека. Давным-давно, в отрочестве, у меня было три великих мечты, три идеи, три фундаментальных (для меня) вопроса, которые меня, скажем так, занимали. Во-первых, это машина времени и вопрос о том, что такое время, какова его природа? Второе — это человеческое бессмертие. И третий вопрос — о смысле жизни.

И как-то так сложилось, что мои книги последовательно становились для меня в некотором роде ответом на эти вопросы. То есть они составляют во мне своеобразную «трилогию юности», так я ее называю. Несколько упрощая, можно сказать, что роман «Волшебный хор» — о времени в том или ином смысле. «Фаюм» — о возможности и природе бессмертия. Так что в этом контексте третья книга должна была быть о смысле жизни, да? Однако, работая над текстами для книги, я обнаружил, что сам подобный вопрос неизбежно приводит меня сейчас (думаю, это важно: именно сейчас) к разговору о семье и о Боге.

И еще здесь нужно отметить, что, говоря об ответах на вопросы собственной юности, я, конечно, имею в виду не какое-то окончательное и единственно правильное решение задачи. Ответ для меня — это то направление, в котором я иду от точки постановки вопроса. Он, ответ, никогда не есть, но всегда становится.

«Мне в непростые нынешние времена просто хотелось написать утопию»

— В «Людях мая» не раз повторяются слова «внутри» и «снаружи»: «Желания — это одно и внутри, а чудеса — другое и снаружи». На ваш взгляд, почему это противопоставление так важно для книги? 

— Я бы, пожалуй, назвал это не противопоставлением, а соотнесением двух миров: внутреннего и внешнего; наших представлений, надежд, мечтаний и воображений, каких-то, может быть, даже идеалов — и, с другой стороны, объективной реальности. Она иногда благосклонна к нашим чаяниям, иногда неумолимо сурова по отношению к ним. Но по большей части — мне это видится так — реальность внешнего мира к нам в целом равнодушна. И как по мне, смысл человека в том и заключается, чтобы согреть воздух этого мира своим дыханием, собственным теплом. Чтобы — в каком-то предельном понимании — очеловечить его.

— Одна из героинь говорит: «Написанное не сбывается». Верите ли вы в это? Можно ли считать последнюю повесть попыткой заглянуть в XXII век, чтобы предотвратить его холодную технологичность? 

— Мое отношение к этому утверждению, наверное, несколько более сложное, чем у моей тезки Евгении Гедеоновой из поэмы «Адонаи». У нее свое мнение на этот счет, у меня свое. Я, наверное, соглашусь с ней в том, что нарочито написанное не сбывается. Однако… бывает такое — мне известно это из личного опыта, — что написанное без умысла, без предварительного замысла, напротив, затем каким-то странным образом случается в действительности. Не то чтобы литература предсказывает, провидит жизнь, но иногда она как будто бы эту самую жизнь предвосхищает.

Что касается грядущего, XXII века в «Людях мая», то мне в непростые нынешние времена просто хотелось написать утопию: повесть о будущем мечты, о будущем наших возможностей. «Сохраняющая всё» Эни вовсе не кажется мне холодной; она, скорее, включена в единую семью человечества, о которой я вновь и вновь говорю. В этой повести важна ведь, наверное, еще и мысль о том, что человек «совершенно пленителен в несовершенстве своем» (это строка из моих стихов «Сюита для дочери»). «Люди мая» — мой идеал, и дело вовсе не в том, чтобы наворожить его или, наоборот, что-то там предотвратить; о том, ради чего написана эта история, я позволил себе сказать в ней прямо: «Но ведь идеалы нужны не для того, чтобы в них верить, а для того, чтобы поверять себя ими».

«Все мои стихи и книги — это своего рода письма самому себе в будущее»

— В рассказе «На речке невидимой на Смядыни» герой спустя годы разглядывает снимок незнакомца. Насколько автобиографична эта история? Существует ли это фото в реальности? 

— Да, все это действительно случилось со мной в Смоленске. И фотографии, речь о которых идет в тексте «На речке невидимой на Смядыни» (в жанровом отношении мне нравится определять его как стихотворение в прозе), на самом деле существуют. И фото памятного камня на месте гибели юного св. князя Глеба, и фото старого пастуха-цыгана.

— В повести «Свидетельство» появляется персонаж по имени Евгений Кремчуков. Насколько этот герой совпадает с вами реальным? Вы действительно так глубоко погружались в мир Александра Блока и писали о нем поэму? 

— Прежде всего надо сказать, что само «Свидетельство» и есть та самая «поэма об Александре Блоке», которую пишет Евгений Кремчуков. Уточню: не только историческая половина, не только сюжет петроградского января 1918-го, а именно что всё «Свидетельство» целиком. Признаюсь, изначально я определял его именно так — как поэму, написанную прозой. То есть две сюжетные линии, историческая и современная, параллельны еще и в этом (хотя, конечно, далеко не только в этом): Блок пишет поэму «Двенадцать», через столетие с небольшим наш современник пишет поэму о Блоке, который пишет поэму «Двенадцать».

Однако затем появились на свет еще и «Адонаи», после чего я решил, что две прозаические поэмы для одной книги, пожалуй, все-таки многовато. Выбор, для какого из двух текстов оставить это жанровое определение, был не самым простым. Но в конечном счете весы качнулись в сторону «Адонаи» — может быть, потому, что в «Свидетельстве» его жанр некоторым образом уже «вшит» в текст: «Я работаю сейчас над поэмой об Александре Блоке», — пишет Евгений. — «Сегодня окончена поэма об Александре Блоке».

Александр Блок. Петроград, 1918 г.

Что касается того, насколько Евгений Кремчуков совпадает с Евгением Кремчуковым, думаю, здесь наиболее точной будет формулировка: «основано на реальных событиях». Это я сам, да, — только в дополненной моим воображением реальности.

Во время работы над «Свидетельством» я читал дневники и записные книжки Блока, его статьи и, конечно же, не единожды перечитывал «Двенадцать». Я пытался в некотором роде стать им, услышать его голос как собственный, уловить его «я» в ускользающем, ледяном и заснеженном Петрограде. Мне хотелось взглянуть на поэта — которому, как и нам, выпало жить на стыке тектонических плит русской Истории — не с высоты птичьего полета, а изнутри: в зеркало взглянуть, дышать воздухом того времени, слышать «музыку революции». Поэтому Александр Блок в «Свидетельстве» — субъект речи, повествование ведется от первого лица. Он — я (и в кавычках, и без кавычек).

— Кроме того, Евгений Кремчуков пишет письма самому себе в будущее. А у вас есть такая привычка? 

— Я хотел было с ходу откреститься, что нет, такую привычку имеет только мое отражение в «Свидетельстве», что сам я никогда такими делами не занимался, ничего подобного не было даже близко… А потом задумался и обнаружил, что ведь, в сущности, все мои стихи и книги — это своего рода письма самому себе в будущее.

— Какие фильмы и книги вы посоветуете тем, кто прочел и полюбил сборник «Люди мая»?

— На этот вопрос, честно говоря, мне ответить сложнее всего. Я не могу сказать, что «Люди мая» «вдохновлены» какими-то конкретными книгами или фильмами. Наверное, я могу посоветовать читать книгу жизни — ту, которая несколько раз упоминается в «Адонаи». Она подлинная, она каждый день новая, и такие перипетии случаются в ней — закачаешься!.. Сам я люблю слышать голоса, вглядываться в лица — моих родных, и близких, и друзей. И тех, кто дорог мне, и даже совершенно незнакомых людей. В них я обнаруживаю ту невидимую, не ощутимую физически, но великую силу, которая — словами Данте — «движет Солнце и светила».