В издательстве «Альпина.Проза» вышло переиздание романа «Фрау Шрам», который рассказывает о взрослении в эпоху масштабных перемен. Поговорили с автором о семейной истории, источниках вдохновения и жизни в двух столицах — Москве и Баку.

Справка об авторе

Афанасий Исаакович Мамедов родился в 1960 году. Прозаик, журналист, литературный критик. Автор романов «Хазарский ветер», «Фрау Шрам», «Патриций. Роман номер сто» (в соавторстве с Исааком Милькиным), «Пароход Бабелон», сборника рассказов «Слон», «Апшеронские хроники» и других. Лауреат литературной премии имени Ю. Казакова, литературной премии И.П. Белкина, финалист Национальной литературной премии «Большая книга».

Начало «Фрау Шрам»

— Роман «Фрау Шрам» впервые был опубликован в 2004 году. Как он изменился по сравнению с первым изданием, был ли он дополнен, сокращен, изменен? Изменилось ли ваше отношение к нему? 

— Хотел бы все-таки уточнить: прежде чем быть опубликованным в издательстве, роман появился в двух номерах «Дружбы народов» в 2002 году. Не знаю, как обстоят дела сейчас, а в ту пору была устоявшаяся традиция — вначале публиковать свои вещи в журналах и только потом подыскивать издательства. 

— Вы правы, сейчас этого правила не всегда придерживаются. Чаще все-таки в журналах публикуют фрагменты произведений. 

— Я и сам так с некоторых пор делаю. Роман «Фрау Шрам» я начал набрасывать в 1995 году. Завел французскую папку, подаренную мне Екатериной Никитичной Толстой, с крепкими металлическими зажимами, облепил их вырезками из журналов, необходимыми мне для письма, для мгновенного погружения в текст.

Фото из архива Афанасия Мамедова. Французская папка с крепкими металлическими зажимами

Материал копился, на его основе я написал несколько рассказов. По мотивам этих набросков мы с замечательным поэтом Ириной Ермаковой написали радиопьесу «Не жарьте сокола для любимой», потом переделали ее в пьесу для чтения и дали новое название — «1992». Забыли про нее, вспомнили года два назад и, перечитав, решили, что она очень помогла нам в свое время.

Мне так точно: без этой пьесы «Фрау Шрам» не вышла бы в нынешней редакции. В остальном вы правы, роман вышел книгой в 2004 году в издательстве «Время». Прошел в финал «Русского Букера». А в 2005 году «Фрау Шрам» была издана «Зеброй-Е». Между двумя этими изданиями разница незначительная. 

— Кажется, была еще одна публикация?

— В 2007 году издательство «Хроникер» выпустило два моих романа под одной обложкой, «Хазарский ветер» и «Фрау Шрам». И если «Хазарский ветер» я не трогал, он вышел как был, с незначительными редакционными правками, то «Фрау Шрам» появилась в полной версии. 

— Что значит в полной версии?

— С текстами  из той самой папки, которые как бы остались за бортом и со временем были преобразованы в рассказы.

— Герои те же?

— Да, конечно, Илья и Нина, ставшие со временем мужем и женой.

«Интонация любого романа такая хрупкая вещь»

— Версия романа, которая вышла в «Альпине.Проза», другая?

— Я вернулся к изначальной версии романа.

— К букеровской?

— Да, считаю эту редакцию наиболее убедительной. И выверенной. Связано это не только с возможностями издательства «Альпина.Проза», как говорили раньше, с его «мощностя́ми», но и с профессионализмом редакторов и ведущих проекта. Ну и, конечно, также с моим устоявшимся отношением к роману.

— Намекаете на то, что вносить в роман изменения больше не будете?

— Не намерен. Считаю роман «Фрау Шрам» сложившимся, завершенным произведением, вставлять в него новые куски из нашего сегодня было бы нечестно. Да и потом, интонация любого романа такая хрупкая вещь — тронешь где-то в каком-то месте, и все оборвется. В особенности это касается романов, написанных от первого лица. Бывают, конечно, исключения: вот Фаулз редактировал своего «Мага»/«Волхва», говорят, до последних дней. Никто из нас, писак, не знает, какая из твоих вещей станет magnum opus.

— Выходит, у романа юбилей, вашей «Фрау Шрам» ровно тридцать лет?

— Да, подросла...

«Это не твое. Твое — вне сцены»

— У вас насыщенная биография: вы были актером, художником-оформителем, прибористом в авиаотряде, продавцом, грузчиком… 

— Актером я никогда не был. Учился на актерском отделении — это да… Правда, с первого курса ушел. 

— Почему?

— Почувствовал, что не мое. До того — я, как это часто бывает с молодыми людьми, выбрал путь, не требующий от меня максимальных усилий и понятный родителям. Решил поступать в Институт искусств. Думал, на отделение театральных художников, вышло — на актерское.

Афанасий Мамедов. Фото из архива Афанасия Мамедова 

— А как вы стали художником?

— Я мечтал быть театральным художником, бредил Бакстом, Добужинским… Поступал в художественную школу при Институте им. Сурикова, недобрал два балла. Брал уроки у известных художников по живописи и рисунку…

— Например?

— По живописи — у Шмавона Григорьевича Мангасарова. Он был учеником Малевича…

Шмавон Мангасаров, «Сбор хлопка», 1932 г. Государственная Третьяковская галерея

— Но должно же быть все-таки объяснение тому, почему вы оказались в итоге на актерском отделении?

— На отделении театральных художников был в ту пору чрезвычайно большой конкурс. Я намеревался поступить на актерское отделение и со временем перевестись.

— Не удалось?

— Как видите. Проучился недолго. Месяца через три сбежал в Москву. Потом вернулся. Наладил отношения с родителями и с институтом. Но тут… Однажды — прямо посреди этюда — я остановился. Замер, как в детской игре. И не потому, что забыл текст или какое-то движение, требуемое режиссером. Я вдруг отчетливо услышал: «Это не твое. Твое — вне сцены». Мне кажется, это был мой голос, только из далекого будущего, где все обо всем известно и расставлено по местам.

«Сначала составляются библиотеки и только потом жизнь»

— А как вы стали прозаиком, когда и почему начали писать?

— Я начал писать рано, лет в пятнадцать, может быть. Почему? Не знаю. Меня всегда к этому влекло. Все мои тетради были в картинках и небольших текстах, это было похоже на раскадровку… Может, все дело в том, что я родился в литературной семье. Дедушка мой Афанасий Милькин окончил Высший литературно-художественный институт имени В. Я. Брюсова.  В этом институте, так же как и в Литинституте, готовили писателей, поэтов, драматургов, критиков и переводчиков. Дедушка учился на отделении драматургов, стоял у истоков советского кино.

Студенты Высшего литературно-художественного института имени В. Я. Брюсова. Третий слева в первом ряду Афанасий Ефимович Милькин (1903–1937) — советский журналист, драматург, редактор газеты «Кино», Москва. Обвинен в контрреволюционном заговоре, погиб в Воркутинском отделении Ухтпечлага. Фото из архива Афанасия Мамедова, 1925 г.

— Это тот самый дедушка, который послужил прототипом героя вашего романа «Пароход Бабелон», первой женой которого была актриса и кинорежиссер Маргарита Барская?

— Да, тот самый дедушка, но первой его женой, боюсь ошибиться, была вон та самая девушка слева в берете, она стала киносценаристом, носила дедушкину фамилию, а второй, гражданской женой, была актриса, режиссер и модель Маргарита Барская; потом была еще одна гражданская жена, от которой родился мой дядя Варлам Афанасьевич, после нее официальной женой дедушки стала моя бабушка Сара.

Маргарита Александровна Барская (6 [19] июня 1903, Баку — 23 июля 1939, Москва) — советская актриса, кинорежиссер и сценарист. Стояла у истоков детского кинематографа в СССР. Фото из архива Афанасия Мамедова

Когда дедушку арестовали, обвинив в троцкизме, она была беременна моим отцом и бежала из Москвы в Баку.

— А как дедушка оказался в Баку?

— Его направили из Москвы поднимать азербайджанский кинематограф. Он приехал в Баку и встретил мою бабушку.

Немалую роль сыграла, конечно, домашняя библиотека. Всегда был уверен, сначала составляются библиотеки и только потом жизнь. Творческая в том числе. Моя началась с двух достаточно необычных библиотек.

Сара Самуиловна Новогрудская с сыном Исааком Афанасьевичем Милькиным. Фото из архива Афанасия Мамедова, 1942–1943(?)

Одна, стихийно разнесенная на две комнаты, была «нашей», помню ее столько, сколько себя, в ней стояли книги нескольких поколений на нескольких языках, преимущественно на русском и идише, фасадом верно служили «молодые» собрания сочинений шестидесятых годов, за ними прятали «мертвяк» — книги и альбомы из дореволюционного прошлого семьи; другой — совсем другой — была библиотека отца и его второй жены. Она отличалась от «нашей» пропусками классической литературы и неизвестными именами авторов. 

К отцу я приходил — по договоренности родителей — раз или два в неделю. Времени этого вполне хватало, чтобы прочесть очередную книгу. Зная, что каждая из них — судьба ее хозяина, я никогда не имел привычки не возвращать книг. 

Презентация совместно написанного с отцом романа «Патриций» («Роман номер сто») в книжном магазине Букбери, 2004 г.

Но однажды отец дал мне «книгу на запись», то есть пометил у себя в блокноте выдачу. Я обиделся, однако виду не подал. Книга, из-за которой я поджал губы в прошлом веке, была пера казахского поэта Олжаса Сулейменова и называлась «Аз и Я». Помню, как отец бережно передал ее мне. За Сулейменовым пошли Набоков, Борхес, Булгаков… 

Пролетели годы прежде чем я понял, что «книга на запись» была отцовским приемом, изобретенным для того, чтобы воспитать во мне вкус к литературе. Иначе как объяснить, что все они прошли испытание временем и оказались на полках уже моей библиотеки, которую я составляю с учетом отцовского изобретения?

«В Баку теперь два русских языка»

— Главный герой «Фрау Шрам» мечется между двумя городами: «Да, она не то что я: Москва — Баку, Баку — Москва». А какую роль сыграли два города в вашей жизни? Ощущаете ли вы себя в большей степени москвичом или бакинцем?

— Бесспорно, я бы не был тем, кем стал, без Баку и без того, чтобы уехать из него в Москву. Москвичом я стал после того, как женился и у меня родилась дочь, после того, как я похоронил своих родителей. Есть еще третий город, в котором я обрел себя под новым именем  и в новом статусе, — Хайфа.

— Давайте вернемся в Баку нулевых, где главный герой романа размышляет: «Город изменился за это время. Местами в худшую сторону, а где-то в лучшую; он стал все-таки больше азербайджанским, хотя на улицах по-прежнему чаще слышна русская речь». А как изменился Баку с момента написания романа?

— Баку сильно изменился, настолько, что я порою его не узнаю.

Снято на кинопленку. Фото из архива Афанасия Мамедова

Кто знает, может быть, и он меня уже не узнает. Русская речь по-прежнему слышна. Причем в Баку теперь два русских языка: тот самый, что был всегда — бакинский русский, с его неистребимыми интонациями, и тот, что привозят с собою прямо из России, то есть свежевыпеченный русский язык.

«Наш арбатский спор о “лишнем” продолжается»

— В одном из интервью вы упоминаете, что Саша Соколов положительно отозвался о вашем творчестве. Были ли вы знакомы лично?

— Я бы очень того желал, но этого не было. Просто когда-то, работая в журнале «Лехаим», я делал четырехчастное тематическое интервью, посвященное нынче редко упоминаемому — несправедливо, на мой взгляд, — Александру Гольдштейну, вот его-то прозу Саша Соколов упоминал, и она ему нравилась, именно поэтому я и хотел взять интервью у него, но он почему-то отказался.

Саша Соколов

Переговоры с Сашей Соколовым я вел через его супругу. В посредниках у меня были Максим Амелин, издававший произведения Саши Соколова, и Ирина Гробман, редактор журнала «Зеркало», где выходили, насколько я знаю, статьи Александра Гольдштейна, и хорошая знакомая Саши Соколова. После того как я сделал интервью, называлось «Александрийские поля имперской литературы», я послал Саше Соколову, опять-таки через его жену, ссылку.

Через некоторое время он прислал мне хвалебные слова по факсу. Был когда-то в допотопные времена такой агрегат. Кроме этой истории, с Сашей Соколовым меня связывает еще одна. Его племянница (могу ошибаться, но, кажется, ее звали Ольга) в свое время помогала мне с русским языком, готовила к Литинституту. Недолго. Племянница была очень похожа на Сашу Соколова и, возможно, поэтому так хорошо запомнилась мне.

— Главный герой «Фрау Шрам» вдохновляется Сашей Соколовым. «Все-таки мне больше по душе искусство, в котором много лишнего. Например — Саша Соколов». Можно ли сказать, что у вас похожий авторский метод?

— Как мне кажется (почти в этом уверен), я состою в другой литературной партии, что, впрочем, не мешает мне восхищаться прозой Саши Соколова, тремя его дивными романами, которые я считаю образцами современной литературы.

Однако вдохновляюсь я, по правде сказать, другой прозой. Видимо, не всегда мы вдохновляемся тем, чем восхищаемся.

— Какой прозой вы восхищаетесь?

— Набоковым, Джойсом, Борхесом, Кортасаром, Лоренсом Дарреллом, Фаулзом, Хемингуэем, Фолкнером, Онетти, Бродским, Чатвиным, Довлатовым, Боулзом, Оденом, Маркесом… Я могу долго перечислять. Что же до избыточности или, как вы говорите, излишества, могу сказать, что они не могут быть авторским методом, лишь его чертой, знаком. Я не так давно написал литературный портрет писателя и переводчика Асара Эппеля, в котором вспоминал наш с ним спор о лишнем в прозе.

Заканчивалось оно словами:«Я понял, что наш арбатский спор о “лишнем” продолжается. Продолжается он и по сей день. Всякий раз, когда я сажусь за новую вещь, я сожалею о том, что тогда в летних арбатских сумерках мы с Эппелем так и не определились, что же считать “лишним”. Насколько же легче мне было бы сегодня это лишнее вычеркивать…» 

— Над чем вы сейчас работаете?

— Заканчиваю книгу мемуарных этюдов и эссе, литературных портретов и литературно-критических статей. По всей видимости, скоро начну писать новый роман. Во всяком случае, папкой я уже обзавелся.

— Вы всегда завершаете интервью вопросом о том, какую книгу ваш геройнедавно прочел и готов порекомендовать ее читателю. Могу ли я и у вас поинтересоваться?

— По правде сказать, я читаю сразу несколько книг, но, пожалуй, порекомендую одну — «Клуб неисправимых оптимистов» Жана-Мишеля Генассии.