«“Код да Винчи”, только наш, русский»

— Как вам пришла идея написать постмодернистский детектив о теории заговора вокруг Льва Толстого?

— Это было зимой 2009 года. В то время мы снимали квартиру напополам с моим дальним родственником, филологом, тогда еще, по-моему, школьным учителем русского и литературы Володей Сперантовым, с которым мы с детства были очень дружны. Совсем недавно прошел кризис 2008 года, рынки рухнули, во всех компаниях и госструктурах шли сокращения, и жить на свете было страшно неуютно. Мы сидели втроем на кухне, мой молодой человек, Володя и я, и обменивались нереалистичными фантазиями о том, как нам улучшить нашу жизнь, потому что реалистичных идей как-то не просматривалось. И вот одной из таких фантазий было придумать «Код да Винчи», только наш, русский.

Кадр из фильма «Код да Винчи», 2006 г.

И тут Володя мне говорит: «А ты помнишь, что Лев Толстой до 1878 года был одним человеком, а потом бах! — и стал совершенно другим?» А я ему: «Ух ты, кто-то подменил Льва Толстого?!» Так что Толстой, строго говоря, пришел в голову не мне.

— Толстой — это Золя. Вы автор мистификации или дополнили уже существующую?

— А вот про Золя да, это уже я придумала. Ну не убивать же было Льва Николаевича ради этой подмены, понятно было, что он эмигрировал, понятно, что во Францию, понятно, что писать не бросил. Правда, сперва я подумала о Гюго — наверно, из-за его многословности. А потом посмотрела на Гюго — думаю, ну нет, это ж Тургенев. Вот если б Тургенева подменили… и тут же стало понятно, что Тургенев — связующее звено. Он жил во Франции, знал множество французских писателей, искать Толстого надо было среди его друзей. И не просто писателя, а с какого-то момента совесть нации. Такой был только один.

— Насколько вы верите в эту теорию?

— Я в нее не верю, но я ее люблю. Приятно же думать, что живой, радостный Лев Толстой не стал в итоге постным старцем, который познал истину и теперь вечно всех поучает, как они неправильно живут.

Лев Толстой и крестьянка–просительница, 1908 г.

Толстой-Золя был совершенно не праведным, но талантливым и искренним, он влюблялся, злился, объедался, клеветал на президента Французской Республики. Его вело сердце. Вот в это мне хочется верить.

— Как вы относитесь к другим популярным теориям заговора: Пушкин — это Дюма, Шекспир — это королева Елизавета I и так далее?

— Они приносят мне радость примерно того же сорта, что смешные мемы и стишки-пирожки. Единственное, чего боюсь — это серьезного к ним отношения. 

«Реальность от литературы вообще трудно отделить»

— Кто ваши любимые герои в романе?

— Мой любимый герой в «Проекте “Борода”» — реальный человек, я в него влюблена с ранней юности и так всю жизнь с этим чувством и живу. Сергей Кравчинский, прототип Овода из одноименного романа Этель Лилиан Войнич, по образованию артиллерист, а так — революционер, журналист, писатель. Авантюрист, конечно.

Сергей Кравчинский

Мне вообще кажется, что самый широкий кругозор был в то время у революционеров, потому что их носило по всему земному шару, и жизненный опыт у них был причудливый: сегодня ты в Швейцарии издаешь газету, а завтра в Монголии ловишь лошадей Пржевальского для заповедника (это не выдумка, революционер Дмитрий Клеменц реально ловил лошадей Пржевальского). Кравчинский участвовал в Герцеговинском восстании, в Италии его приговорили к смертной казни, он писал для английских газет по-английски и для итальянских — по-итальянски. Благодаря его «Подпольной России» я полюбила всех народовольцев — Осинского, Лизогуба, Гесю Гельфман, о которой мечтает Иван Ильич в «Проекте “Борода”». В общем, над Кравчинским я даже шутить толком не могу. Страшное дело.

А моя любимая героиня — Александрин. Удивительный вышел характер. Она заключает с Золя фиктивный брак ради статуса, прикрывает его, где надо, но живет по своим интересам, это же часть сделки.

Золя и Александрин

Александрин любит статуэтки, приемы и курорты. Она эгоистичная, поверхностная, ревнивая. И при этом она умрет за него не задумываясь, вот в чем штука.    

— Иван Ильич, герой повести Толстого, — полноценный персонаж «Проекта “Борода”». Как реальность и литература в вашем романе слились воедино?

— А реальность от литературы вообще трудно отделить: Топоров у Толстого — это действительно Победоносцев, Шанто у Золя —  во многом Тургенев, а Суварин в «Жерминале» —  Кравчинский. Да, часть связок между литературой и реальностью мне пришлось для красоты изменить или переставить местами. Надеюсь, вышло без явных швов.

— Почему Константина Победоносцева в книге называют зловещим словом Сам?

— Потому что «Победоносцев над Россией простер совиные крыла, и не было ни дня, ни ночи, а только – тень огромных крыл». В литературе он и остался зловещей, демонической фигурой: есть цари-марионетки, сменяющие друг друга, и есть за ними Победоносцев, вечный серый кардинал, только и знающий, что запрещать и сажать.

Портрет Константина Победоносцева Ильи Репина. Этюд к картине «Торжественное заседание Государственного Совета», 1903 г.

На самом деле, если прочесть письма, которые писал он сам (вот, смотрите, Сам), то выясняется, что он реально переживает. Он убеждает, умоляет этих своих величеств поступить так или иначе, а вовсе им не диктует. Он совершенно искренне считает, что Россия на краю ада, и пытается ее спасти.

Вокруг «Проекта “Борода”»

— В книге упоминается, что любимое произведение Льва Толстого — «Анна Каренина». А какой текст классика больше всего нравится вам?

— И у меня «Анна Каренина». При том, что это серьезная, драматичная история, написана она местами с такой иронией, будто ее сочиняли Ильф и Петров. Там такое есть, например: «Принц пользовался необыкновенным даже между принцами здоровьем». Или: «Почти в одно и то же время, как жена ушла от Алексея Александровича, с ним случилось и самое горькое для служащего человека событие — прекращение восходящего служебного движения». Вот видно же, что это писал живой человек, и, хотя глобально он думал о страшном, важном, грустном, в этот конкретный момент ему было весело.

— На ваш взгляд, что перекликается по настроению (книги, фильмы, музыка) с «Проектом “Борода”»?

— Я не знаю таких книг. Вся конспирология, которая попадалась мне в руки, написана на таких, что называется, суровых щах, что за авторов начинаешь немного волноваться. Может быть, «Гордость и предубеждение и зомби»? Там смешная эта идея про то, что зомби лезут из-под земли как-то непристойно, поэтому приличным девушкам с ними, конечно, надо бороться. Но там нет оригинального сюжета.

Кадр из фильма  «Гордость и предубеждение и зомби», 2016 г.

А вот сериал такой я знаю, это «Карамора». Там тоже есть центральная идея, в которую мы не верим, но она занятная, и вокруг нее вырисовывается альтернативная история. Вот вам Гаврило Принцип, Нобель, Сталин, Столыпин, Толстой — теперь-то понятно, что все эти люди делали? Когда я посмотрела «Карамору», сразу подумала: ну вот это и написали, и сняли лично мне. Спасибо Александру Фомину и Даниле Козловскому. Классно же вышло.